Памяти Гюнтера Грасса
Этот текст я написал в день смерти Гюнтера Грасса, и не хотел бы его потерять.
____________
Я ехал куда-то. Дневные поезда тогда были редкостью. Ноябрь. Пути, откосы и склоны были запорошены снегом. Везде за окнами царило абсолютное безлюдье. И только где-то - совсем далеко от всех полустанков - вдоль путей шла женщина. Закутанная в чёрный платок. Шла из ниоткуда в никуда - медленно и трудно.
Тогда я ещё осаждал книжные магазины. И выбирал книги по спискам лауреатов то “Букера”, то “Нобеля”. С собой в поезде у меня был карманный дешёвый том “Дневника улитки” в мягкой обложке. Грасс неторопливо и мудро смотрел на мир из окна автобуса своего кандидата, и по темпу, по плавности, по глубине - это полностью совпадало с моей позицией наблюдателя, сидящего у окна поезда, за окнами которого хоть и неслась другая страна, но в силу отсутствия людей или наличия этого снега и вихрей от состава - казалось тем же самым. Наша длинная прохладная жизнь, в которой иногда можно посидеть в тепле у стекла и посмотреть на холод и тонущего в нём человека, будучи успокоенным, что ничем не можешь помочь и ничего изменить из того, что наблюдаешь снаружи.
Поезд шёл долго. Тогда ещё не было скоростных “Хюндаев”. И всё это время мы провели с Грассом. Я навсегда останусь благодарным ему за этот день.
Пункт назначения оказался Харьковом. И был он тёмен, холоден и мал. И я приехал к старому знакомому, и почти с порога он спросил всё ли у меня в порядке, потому что когда к нему вот так на ровном месте приезжают из других городов - обычно это следствие депрессии. Я заверил, что всё в полном порядке и просто хотелось развеяться и поговорить (а с этим приятелем говорить хотелось всегда). Но я в тот раз только успел сходить в супермаркет, чтобы приготовить свой коронный ужин, а по дороге из супермаркета у меня зазвонил мобильный - мне сообщили, что назавтра я должен быть в Киеве. Я дошёл до знакомого, выгрузил продукты в его холодильник (они потом так и пропали там, потому что приятель не умел готовить), и отчалил на вокзал. Поезд на этот раз был ночным. Я устал и заснул. И снилось мне что-то тяжёлое и пустое.
С приятелем мы больше никогда не увиделись - вскоре его не стало. Из-за глупости своего начальства я упустил возможность последнего большого разговора. Грасса не стало сегодня. Он был участником тех событий. И долгое время оставался соучастником - моим. У меня не шёл из головы его текст, его неторопливая мудрость стала способом моих собственных размышлений о мире. Его вина длинною в жизнь - вина человека оступившегося в юности, которая сопутствовала ему непрерывно, стала не то чтобы мерилом совести, но неким эмпирическим доказательством, что наличие её может стать стержнем жизни - её содержанием, смыслом и главным преодолением.
Я боялся браться за Грасса снова (до “Улитки” был только “Жестяной барабан”) - мне не хотелось нарушить это ощущение большой важной встречи в дневном не очень скором поезде. Но теперь, мне кажется, мне хватит смелости прочесть “Моё столетие” и “Фотокамеру” - в память о людях, которые делали нас лучше.
____________
 |
| Фото из Интернета |
Тогда я ещё осаждал книжные магазины. И выбирал книги по спискам лауреатов то “Букера”, то “Нобеля”. С собой в поезде у меня был карманный дешёвый том “Дневника улитки” в мягкой обложке. Грасс неторопливо и мудро смотрел на мир из окна автобуса своего кандидата, и по темпу, по плавности, по глубине - это полностью совпадало с моей позицией наблюдателя, сидящего у окна поезда, за окнами которого хоть и неслась другая страна, но в силу отсутствия людей или наличия этого снега и вихрей от состава - казалось тем же самым. Наша длинная прохладная жизнь, в которой иногда можно посидеть в тепле у стекла и посмотреть на холод и тонущего в нём человека, будучи успокоенным, что ничем не можешь помочь и ничего изменить из того, что наблюдаешь снаружи.
Поезд шёл долго. Тогда ещё не было скоростных “Хюндаев”. И всё это время мы провели с Грассом. Я навсегда останусь благодарным ему за этот день.
Пункт назначения оказался Харьковом. И был он тёмен, холоден и мал. И я приехал к старому знакомому, и почти с порога он спросил всё ли у меня в порядке, потому что когда к нему вот так на ровном месте приезжают из других городов - обычно это следствие депрессии. Я заверил, что всё в полном порядке и просто хотелось развеяться и поговорить (а с этим приятелем говорить хотелось всегда). Но я в тот раз только успел сходить в супермаркет, чтобы приготовить свой коронный ужин, а по дороге из супермаркета у меня зазвонил мобильный - мне сообщили, что назавтра я должен быть в Киеве. Я дошёл до знакомого, выгрузил продукты в его холодильник (они потом так и пропали там, потому что приятель не умел готовить), и отчалил на вокзал. Поезд на этот раз был ночным. Я устал и заснул. И снилось мне что-то тяжёлое и пустое.
С приятелем мы больше никогда не увиделись - вскоре его не стало. Из-за глупости своего начальства я упустил возможность последнего большого разговора. Грасса не стало сегодня. Он был участником тех событий. И долгое время оставался соучастником - моим. У меня не шёл из головы его текст, его неторопливая мудрость стала способом моих собственных размышлений о мире. Его вина длинною в жизнь - вина человека оступившегося в юности, которая сопутствовала ему непрерывно, стала не то чтобы мерилом совести, но неким эмпирическим доказательством, что наличие её может стать стержнем жизни - её содержанием, смыслом и главным преодолением.
Я боялся браться за Грасса снова (до “Улитки” был только “Жестяной барабан”) - мне не хотелось нарушить это ощущение большой важной встречи в дневном не очень скором поезде. Но теперь, мне кажется, мне хватит смелости прочесть “Моё столетие” и “Фотокамеру” - в память о людях, которые делали нас лучше.
Комментарии
Отправить комментарий